Понятия не имею, как начинается день, ну вот, например, у соседей.
До окон их особничишки болезного мой армейский бинокль все равно не добивает. Могу видеть только периметр, ну и, соответственно, примерно прикинуть площадь. Конюшню, опять же, на осмьнадцать жеребцов и четыре кобылицы, скотный двор с хлевом на шесть буренок, курятник, свиной загон. С фронта - куцые садовые аллейки из аляпистой ромашкообразной плитки. И греческие бюсты на перекрестках. Аполлоны, Афродиты, Гераклы. Все (а мой бинокль к счастью позволяет подробно разглядеть) в чем мать родила, или кто там у них... Стыд сплошной...
Снова вглядываюсь жадным до подробностей взором... Да. Стыд, китч и пошлятина.
При полном отсутствии в характере даже намека на праздное любопытство, все же решил -  бинокля недостаточно... нужна труба. Подзорная, настоящая. Желательно из-под Синопа, ну или Гангута на худой конец.
Только вот где ж ее в наших широтах отыщешь то?
Для этой цели пришлось отслужить пятилетний контракт на одной пиратской посудине. Уже на седьмом по счету абордаже при сборе сувениров с убитых испанцев нашел-таки.
Берёг ее. Под сюртук прятал, увиливая от всевозможных дознаний.
Пока добирался домой, был соблазн выменять трубу на арабского скакуна. Не стал. Добирался пешком.
Прибыл наконец восвояси. Торжественно распахнул ворота, вступил в родной двор. Пришлось обниматься с рыдающей от счастья прислугой. Утешать, успокаивать. Потом уговаривать их работать. Некоторым даже угрожать, кого-то избить. И снова утешать и успокаивать.
Затем кивнул мимоходом силуэту повзрослевшей внучки в затуманенном окне.
Она тут же задернула штору. Вся в бабульку свою. Такая ж обидчивая. И обижается прям также. Забористо. С огоньком. Поэтому ружья и топоры в доме не держу.
И зову обычно дворецкого чтобы первый опробовал кушанья от хозяйки. Она у меня умничка. Кулинар от бога.
Кстати, среди дворецких текучка необъяснимая. Четвертый за неделю сменяется. А из прислуги никто на его должность не хочет. Почему-то...
Ну хорошо. Позже. Любимой внучкой я займусь позже. А пока нужно опробовать трофей. 
Заперся в келье. Распахнул окно, достал трубу и принялся настраивать окуляры. 
Нет. До соседских окон всё ж не добивает. Халтура и ширпотреб. Досадно. Уточнил для себя только, что в конюшне у них не четыре кобылицы, а пять. 
Завалился на софу в растрепанных чувствах и попробовал подружить фантазию с логикой. 
Ну допустим, квартируется там крепкая крестьянская семья. С пятнадцатью приплюснутыми плечистыми сыновьями в вершок от сохи; длиннорукой, горбатой, вечно измученной бабой; и резким, психованным, постоянно чем-то озадаченным главой семейства. Завтрак короткий. Отчаянно - решительный. Как полагается, на рассвете. Деревянные плашки с постной полбой пустеют за полторы минуты. И затем деловитый кряхтящий сбор на работы.
В скорости самый работящий из сыновей, впахивающий наравне с жеребцом и потребляющий пищу наравне с двумя телятами и одной розовой свинкой с трудом переживает пубертат и по вечерам хищно рыщет по округе в поисках суженой. С каждым днём круги его все шире и шире. И однажды неизбежно упирается носом в наши ворота. 
Ворота скрипят, гнутся, но не поддаются. 
Настька спускается из своей комнаты навстречу судьбе, отворяет запоры и сталкивается лицом к лицу с неизбежным. 
— Попробуем? - сразу всей своей кривой от работы физиономией брутально подмигивает крестьянский сын.
— А давай! - залихватски машет рукой Настька и с разбегу прыгает в широкие жениховские объятия.
И вот однажды на рассвете просыпаюсь от грохота и криков. Топот жуткий стоит по дому. Выглядываю из кабинета. Несётся Настька по коридору. Пыль столбом. Ветер за пижамой вихрится. А за ней этот... Вприскок. Хоть и кривой с виду, а быстрый, чертяка. Глаз злобный прищурил, губищу набок своротил. Рембо, ни дать, ни взять.
Ловлю его за ворот, аж рубаха трещит.
Висит гирей у меня в кулаке, ножками короткими мотыляет, да смотрит невинно и одновременно с упрёком. Ноздри распушил, парит ими шумно, как конь с мороза.
— Тестюшка, не в обиду сказано будет, - покачиваясь, гудит. Насупился, - баба то совсем дуреха. Она ж картоху от репы не отличит. Да и бледная вся. Субтильная. Небось обмороков нарожает, а мне-то работят надобно. 
Отпускаю я его задумчиво. Отбтрухиваю, поправляю. 
— Обмороков, значит, - чешу затылок лысый, припоминая, с какой руки у меня аплеуха послабше...
Поморщился.
Нет. Не сдюжила в этот раз фантазия. Логика всё ж победила. Крестьянство, как будущность нерождённых обмороков решительно отметается.
Ну хорошо. Допустим, проживает там семейство какого-нибудь царского полковника. Обязательно героически фанатичного. С усами... нет. С усищами. И бакенбардами. Пусть будет из драгун. Хромой. Основателен, широкоморд, пузат. Вдовец. Потому как сил никаких нету придумывать этакому носорогу живую спутницу жизни. В прошлом обязательно бледную, меланхоличную и покладистую. С покорным опущенным взглядом и голоском как у падчерицы из сказки Морозко.
А другие с вояками не уживаются.
В общем, сжил со свету бедняжку постоянной муштрой и армейской тупостью.
Но была красива. Да. 
Когда полковник отбывал в командировки, я тут же вихрем врывался к ним во двор, настигал испуганную мадам и, сгребая в охапку, силой увозил в свое имение. Воровал, получается. 
Обращался с ней из рук вон. Грубил, иногда пошлепывал. Бывало, ещё и пожёстче полковника. В этом ведь весь секрет. Будь я добр и нежен, не обломилось бы мне ни черта. Потому как бледным меланхоличным девам до дрожи в коленях милы брутальные грубияны и задиристые хулиганы. 
Потом ее супруг возвращался, и она обязательно чем-нибудь заболевала. Чахотка, тиф, бубонная чума, проказа. Гонорею не пережила, бедняжка. 
Я поклялся отомстить за нее полковнику, но все никак до сих пор не подберу подходящий револьвер для дуэли. 
Нет. Его детей нам в зятья не надобно. Обойдемси. 
Хотя Настька, наверное, с сыном полковника погуливала бы. В секрете от меня, естественно.
Ну тот был бы статный, галантный красавец. Высок, широкоплеч. Умен и остер на язык. Ловок опять же. Обязательно голубоглазый брюнет.
Эх, завертелось бы у них с внучкой. 
Но в момент, когда она привела бы его для знакомства и последующего моего благословения, тут же столкнулась бы с ситуацией...
Потому как шалопай этот оказался бы полной моей копией. Глянула бы на меня, на него, потом опять на меня и снова на него.
Наморщилась в умственных потугах.
Настька, она, в противовес словам одного деревенщины, совсем не дура и прикинув, обо всем догадалась бы. 
Да. Пришлось бы расставаться. Потому как путаница...
Внучкин будущий жених приходился бы ей дядькой, получается. А их дети были бы для меня одновременно и внуками, и правнуками. А для Настьки ее дочь, например, была бы в то же время сестрой. А внучкиному муженьку - внучатой племянницей. 
Сейчас пойду выпью кофе, отдохну и прикину расклад по деверям, снохам и золовкам. Где-то у меня логарифмическая линейка неподалеку валялась...
Кстати. А почему бы не заселить туда семейку учёных?
Муж с женой увлечённые, шустрые, высоколобые, четырехглазые. С этими самыми логарифмическим линейками наперевес, бессонными кругами под глазами и перепачканными в чернила подушечками пальцев. Всё бегают друг за другом по заставленным колбами и мензурками домашним лабораториям. Часто не могут часами найти один другого из-за обилия стекла разных форм, цветов и, соответственно, отражений.
Вокруг все пышет паром, клацает, издает зловещие механические звуки и, то и дело, выдает самогон на выходе...
Но супруги не отчаиваются. Делают перерыв, отправляют единственного сына в погреб за малосольными огурцами, и болезненным утром скрупулёзно ищут ошибку в расчетах. 
Но на выходе все равно - самогон. Постепенно начинают подозревать друг друга в хитроумной диверсии. 
Решают разобраться и поговорить. Снова перерыв. Снова погреб и огурцы.
И опять для науки потерян очередной день...
Сынок растет чертополохом. Родителям всегда некогда. Наука - жестокая вещь. Гениальная идея не будет дожидаться, пока ты сменишь карапузу подгузник.
В итоге генетически заложенные: научное любопытство, тяга к знаниям, эмпирические порывы в исследовании бытия и, конечно же, все возможные странности интроверта собираются в довольно-таки нестандартную личность. 
Их сыночек, конечно же, становится байкером. Ну а кем ещё? Пахнущий бензином и дорожной романтикой бородатый громила на железном коне с двумя ходками за разбой и (по слухам) людоедство. 
Эх. А Настьке как раз такие и нравятся. 
А мне - нет. Поэтому... Пусть будет грузовик. 
Байкер и грузовик. Правда, звучит? Ну хорошо же. Оно ж почти всегда так и заканчивается. "Байкер и грузовик". Прям басня Крылова. 
Эх, что-то не клеится у меня с зятьями соседскими. А время, между тем, не резиновое. Настька, вон, невеста на выданье. Смотрит на меня своими глазищами. Молчит, правда. Но всё и так ясно. Дедууууля, - гудит угрожающе весь ее образ, - будешь тормозить, с первым попавшимся блогером сбегу. На БалИ, или на БАли. 
А я вот сижу и думаю. Блогер... Это что вообще? Это как? И, главное, зачем... У каких родителей может завестись такое? Может мазь какая от этой напасти есть...
Надо кардинально менять подход. 
Пускай с этого момента в соседском доме проживает поповое семейство. Поп, попадья, попенок. А может ещё и попокот и попопёс. Но это не обязательно.
Поп большой, размеренный, пузатый, щекастый, громогласный, окладистобородый.
Хозяин.
С килограммовым крестом на раскачанной груди. По всему - бывший спортсмен-тяжелоатлет, выходит. Видать, ходил в качалку при семинарии. Гнул железо помолясь и обстоятельно. 
Матушка - тень его. Рукастая, умелая, хозяйственная. Безмолвная и бесшумная. В черном одеянии с головы до ног. Как ниндзя. 
А сыночка - корзиночка - румяные щёчки - моргливые глазки - кровь с молоком, и пухлые, вечно обиженные, губёшки. 
Рос на варениках со сметаной и гречке с маслом. 
Не... Настька сразу такого забракует. 
Зато...
А что "зато"?
Ну папулю с мамулей любит, ну не хулиганистый, ну доверчивый...
Эх. А Настасья-то хищница. Она из этого всего только доверчивостью мальчонки и будет пользоваться. Да гречку быстро на лапшу поменяет. 
Вот сижу и размышляю: а может стоит и о себе подумать? Учесть свои интересы, так сказать. 
Вот, например, третьего дня познакомился в интернетах с бабулькой одной. Сама из-за границы, но пишет на русском. Почти без ошибок, кстати. Проглядывает небольшой акцент армянский, а в остальном всё супер.
Фамилия интересная: Джоли, и зовут заковыристо: Анджелиною. Анжелка, то бишь.
Оценила мою фотку, где я в семейках на даче хвастаюсь только что выкопанной картофелиной причудливой формы. Ну и завертелось у нас. Слово за слово, пригласил ее к себе. А чего? Я вдовец. Дом большой. Настька со временем свыкнется.
Она пишет, что билет дорогой. Вышли, мол, денег. Ну я и выслал. Потом написала, что пенсию задерживают. Займи, мол, до семнадцатого. Ну я и занял. Потом пишет, в маршрутке кошелек украли, а там моя фотка (та самая - с картофелиной) ну и деньги последние. Пожалел я ее. Выслал ещё. Потом ещё пару раз переводил ей на карту, потом ещё раза три. 
А потом, видимо, случилось что-то. Пропала Анжелка из интернета. Распереживался я.
А что? Возраст, все-таки. Всякое может быть. И сердце, и суставы. Тут уж лотерея...
Это я к чему... Надо бы обратить взор на силовые структуры. Можно, например, милиционера бравого Настьке подыскать. Вот типа Шарапова. И ей - тыл надёжный, и мне поможет Анжелку найти. Небось они ведомствами с заграницей сотрудничают, опытом обмениваются.  
Ох, ладно. Что-то я расфантазировался.
Ну и уснул, стало быть.
Приснилось мне, как шестеро молодцов сидят подле нашего дома во дворе за столом. Настьку ждут.
Кричу им с балкона. Озабоченно:
— Ребятки, может вам доминошки скинуть? - ежусь от холода, - Хоть козла забьете пока. 
Машут головами. Воспитанно. Со средней арифметической долей скромности на шестерых.
Нет, мол, будем так дожидаться. С грустью и в отстраненно-романтичной задумчивости. 
Нехай, говорят, дева сама решит, кто ее сердечку милее.
Спорят, кто из них самый ей подходящий. Надо отдать должное, спорят интеллигентно. Иногда только крестьянский сын на байкера зыркает злобно. Локоть правый на столешницу выставляет. Давай, мол, арм-рестлинг.
Байкер рычит в ответ, наклоняется вперед и медленно закатывает рукав косухи.
Сын священника ехидно посмеивается: 
— И что? А коли Настасья проигравшего выберет? Или вовсе, - закатывает глаза и отстраненно нараспев воздыхает, - воцерквленного.
— Нужен ты ей, - нагло выпятив подбородок, хорохорится блогер, - эка радость - попадьиная доля...
— Кто бы говорил, - тихо вздыхает попенок, в сердцах жалостливо крестит обидчика и надутый отворачивается...
А между прочим, зима...
Вечереет. С темно-серой, похожей на мокрого, озябшего пса, тучи медленно падает снег. Осторожно ложится на плечи и головы...
А они всё ждут и ждут...
А снег всё идёт и идёт...