Подушечка правого большого пальца Марка всегда немного нежнее остальной кожи. Там нет мозоли, но кожа тоньше, почти прозрачная, словно под ней не мясо, а тонкая плёнка. Когда он касается стекла экрана смартфона, палец не скользит — цепляется. Сухое стекло шершавит кожу, и это ощущение — единственное, что он чувствует. Остальное тело давно потеряло чувствительность, как будто кто-то медленно выключал датчики.

В квартире больше нет зеркал. Все — в прихожей, в ванной, на дверце шкафа — завешаны чёрной тканью. Лера однажды спросила, почему, и он ответил, что это эстетика минимализма. На самом деле он просто перестал узнавать себя в обычных зеркалах. Там, в стекле с серебряной амальгамой, он видел асимметричное, живое лицо — с мешками под глазами, с кривой улыбкой, с морщинкой между бровями, которая появлялась, когда он хмурился. Это лицо было настоящим, и оно его пугало. Теперь он смотрит на себя только в выключенные экраны — в чёрное стекло телевизора, ноутбука, телефона. Там, в идеальном полумраке, его черты сглажены. Там он всегда Аватар.

Марк сидит на полу в гостиной, спиной к стене. За окном воют сирены — кто-то петардами салютует Хеллоуину, и звук пробивается сквозь стеклопакеты приглушённо, словно из-под ваты. В комнате работает только один источник света — кольцевая лампа на штативе. Она гудит, вибрирует пластиковым корпусом, пахнет нагретой пылью и плавящимся пластиком. Этот запах стал постоянным.

Он смотрит в объектив смартфона на коленях. На экране — лицо. Идеально симметричное. Тени под глазами смягчены фильтром до аристократичной усталости, губы чуть полнее, чем в жизни, кожа без единой поры. Это не его лицо. Это Аватар.

Марк поднимает правую руку. Подушечка большого пальца касается стекла. Двойной тап.

*Щелчок.*

Звук не из стекла. Звук изнутри — тихий, влажный спазм в суставе пальца, отдающий тупым импульсом в основание черепа. В груди на долю секунды раскрывается крошечный, приятный вакуум. Будто шприцем вытянули каплю тёплой сыворотки из вены.

Он делает это снова. *Щелчок. Вакуум.*

И ещё раз. *Щелчок. Вакуум.*

---

Пять лет назад пальцы Марка пахли иначе. Проявителем и дешёвым табаком.

Он сидел на кухне в квартире на окраине, напротив старика-алкоголика по имени Виктор. Виктор смотрел на обои с оторванными углами и молчал. Марк держал камеру, не дыша. Свет из окна падал косо, ловил пыль в воздухе. Виктор медленно поворачивал голову, и Марк физически ощущал, как в этой паузе умещается целая жизнь — сожаления, надежды, запах дешёвой водки и старости.

— Режешь? — спросил Виктор хрипло.

— Режу, — кивнул Марк.

— Ну режь. Мне всё равно.

Марк чувствовал мир кожей. Когда он монтировал этот кадр ночью, при свете настольной лампы, он слышал ритм сердца Виктора, паузы между его вдохами. Его фильмы были вязкими, неудобными. На фестивале в подвале Берлина тридцать человек смотрели его короткометражку, и двое вышли курить. Но Марк не замечал этого. Он верил, что делает важное дело.

Потом кончились деньги.

Катя сидела напротив него за столом. Перед ней лежало яблоко — зелёное, с красным бочком. Она не чистила кожуру, как всегда. Откусила, жевала, глядя на него. Веснушки на носу выделялись на бледной коже.

Марк смотрел на неё и чувствовал привычную, тупую боль разочарования.

Он всю жизнь был романтиком. С самого детства он верил в ту самую, единственную, которая посмотрит в его глаза и увидит там космос. Он читал книги о великой любви, смотрел фильмы, где герои страдали годами ради одной встречи. Он верил, что любовь — это высшее, духовное слияние, когда двое понимают друг друга без слов на недосягаемом уровне. Что настоящая любовь должна быть трагедией, возвышенной и прекрасной, как опера.

Но Катя смотрела на него по-земному.

Однажды он показал ей свой новый фильм — сорок минут о старушке, которая разговаривает с мёртвым мужем. Марк сидел рядом, напряжённый, ждал, когда она заплачет, когда поймёт всю глубину его замысла.

Катя досмотрела до конца. Потерла глаза.

— Ну как? — спросил он.

— Нормально, — сказала она. — Только старушка долго молчит. Можно было побыстрее.

Марк почувствовал, как что-то внутри него сжимается.

— Это не про скорость, Катя. Это про тишину. Про то, как люди живут с потерей.

— Я поняла. Просто скучновато.

Он обиделся. Не сказал ничего, но обиделся. Потому что она не увидела того, что он хотел ей показать. Потому что она была слишком обычной, слишком приземлённой для его великого искусства.

Он начал требовать от неё «глубины».

— Ты не понимаешь меня, — говорил он, когда она приносила ему ужин. — Я работаю над чем-то важным, а ты думаешь только о еде.

— Марк, ты не ел весь день.

— Потому что я думаю о вечном! А ты... ты просто приносишь мне гречку.

Катя молчала. Ставила тарелку. Уходила в другую комнату.

Он заставлял её играть в его романтическую трагедию. Однажды он снял, как она спит на диване — рот приоткрыт, волосы растрёпаны. Он показал ей видео.

— Смотри, как это красиво. Как ты беззащитна.

— Я спала, Марк.

— Но это же искусство! Ты должна чувствовать, что ты — муза.

— Я просто спала.

Он обижался, что она не плачет над его фильмами. Что она смеётся, когда он читает ей свои стихи. Что она предлагает посмотреть комедию вместо Тарковского.

Он тиранил её, превращая её живую, обычную любовь в декорации для своей «великой миссии». Он хотел, чтобы она была идеальной героиней его романтической драмы — страдающей, понимающей, возвышенной. А она была просто Катей. С веснушками. С нечищеными яблоками. С тёплыми руками.

И он не смог это принять.

— Я ухожу, — сказала она наконец.

Марк поднял глаза от ноутбука. На экране был черновик письма в фонд.

— Куда?

— От тебя.

Катя откусила ещё раз. Яблоко хрустнуло громко, как выстрел.

— Ты любишь мёртвых стариков больше, чем живую женщину, — сказала она. Голос ровный, без истерики. Это было хуже. — Ты живёшь их историями. А я для тебя — фон. Как эти обои у Виктора.

Она встала. Надела куртку. Уходя, не хлопнула дверью — закрыла тихо. Это было хуже хлопка.

Марк остался один. В холодной квартире. С просроченными счетами за свет.

И тогда он понял: реальные люди слишком грязные, слишком обычные. Они не могут дать ему ту самую, идеальную, возвышенную любовь.

Значит, её нужно создать.

---

Он впервые надел чистую рубашку — синюю, которая подчёркивала цвет глаз. Включил кольцевую лампу, купленную на последние деньги. Поставил телефон на штатив. Сел на пол.

— Привет, — сказал он в камеру. Голос дрогнул. — Мне... мне одиноко.

Он говорил десять минут. О том, как ушла Катя. О том, как он не может есть. О том, как смотрит в потолок и не понимает, зачем просыпается.

Потом он пересмотрел запись. И понял: это плохо. Свет падает криво. Глаза красные. Голос срывается. Это не контент — это нытьё.

Он вытер лицо. Поправил волосы. Нашёл ракурс, при котором свет из лампы красиво ломался в глазах, создавая эффект влажного блеска. Добавил грустный эмбиент — звук дождя по стеклу. Переснял.

На этот раз он говорил тише. Медленнее. Делал паузы в нужных местах. Упаковал свою реальную, колючую депрессию, которая пахла табаком и немытыми волосами, в глянцевую обёртку. Превратил боль в контент.

Нажал «Опубликовать». Пошёл в душ.

Вернулся. 900 тысяч просмотров за ночь. 40 тысяч лайков. Комментарии: *«Ты так понятен», «Я плачу», «Ты мой герой»*.

На следующее утро зазвонил телефон. Неизвестный номер.

— Марк? Глеб. Мы через Сашу-оператора. Слушай, ты вчера выдал гениальный контент.

Глеб говорил быстро, глотая слова. На фоне слышался шум кофейни, звон чашек.

— Вот это вот — *«я один, и это нормально»* — это золото. Но знаешь, чего не хватает?

— Чего?

— Холода. Ты слишком тёплый в кадре. Вот эти паузы, вздохи — это для инстаграма мамочек. Давай больше такой отстранённой искренности. Как будто ты уже всё понял и тебе не нужна наша жалость. Ты же не жертва, ты — философ. Вот это зайдёт. Понял?

— Понял.

— Красавчик. Завтра созвонимся, обсудим стратегию.

Глеб сбросил. Марк сидел с телефоном в руке и думал: *«Холод. Отстранённость. Это зайдёт».*

---

Через месяц он перестал моргать в кадре.

Лера сидела напротив, смотрела на него. Они ужинали — гречка, на этот раз с маслом, потому что деньги появились.

— Ты чего не моргаешь? — спросила она.

— Что?

— Ты. Не моргаешь. Уже минут пять. У тебя глаза сохнут.

Марк моргнул. Специально. Почувствовал, как веки скользят по глазным яблокам, как на них наворачиваются слёзы.

— Всё нормально, — сказал он.

— Нет, не нормально. Ты как робот.

Глеб был прав. Холод зашёл.

---

Той же ночью случилось то, с чего всё началось.

Марк лежал в кровати, листал ленту. Новый пост — селфи, где он смотрит в окно, задумчивый, с идеальным светом из лампы. Фотография получилась крутой. Он сам себе понравился. Впервые за долгое время он увидел не уставшего, сломленного мужика, а того, кем хотел быть — философа, поэта, человека с глубиной.

Он открыл комментарии. Первые сто лайков уже были. Люди писали: *«Красиво», «Глубоко», «Ты так красив»*.

Марк улыбнулся. И, сам не понимая зачем, сделал двойной тап по своему же посту.

*Щелчок.*

Это был не звук стекла. Это был звук изнутри — тихий, влажный спазм в суставе большого пальца. В груди на долю секунды раскрывается крошечный, приятный вакуум. Будто шприцем вытянули каплю тёплой сыворотки из вены.

Марк замер. Он посмотрел на свой палец. Потом на экран. Потом снова на палец.

Он сделал это снова. *Щелчок. Вакуум.*

И ещё раз. *Щелчок. Вакуум.*

В груди разлилось тепло. Приятное, знакомое чувство — как будто кто-то погладил его по голове. Как будто его одобрили. Как будто его полюбили.

Он засмеялся. Тихо, нервно. *«Что за бред?»* — подумал он. Но палец уже двигался сам. *Щелчок. Вакуум. Щелчок. Вакуум.*

Он лайкал себя. Своего Аватара. Того, кем он хотел быть.

И в этот момент он понял: ему больше не нужны чужие лайки. Ему нужно собственное одобрение. Ему нужно, чтобы тот самый Романтик внутри него — тот, который всю жизнь искал идеальную любовь, который тиранил Катю, потому что она не была достаточно возвышенной, — наконец-то полюбил его. Полюбил его Идеал.

Он лайкал себя до трёх часов ночи. Проснулся с ощущением, что его обняли. Впервые за много лет он чувствовал себя любимым.

---

Марк опускает телефон. Вакуум в груди быстро заполняется чем-то пустым и ватным, как будто туда засунули компрессорную вату. Он смотрит на угол комнаты. Там стоит высохший фикус. Листья скрюченные, бурые, похожие на обугленные пальцы. Лера, его нынешняя девушка, забыла полить его две недели назад. Марк не ругал её. Он взял телефон, сфотографировал мёртвое растение на фоне голой белой стены, подписал: *«Иногда нужно отпустить лишнее, чтобы остаться в эстетике минимализма»*.

Пост собрал восемьдесят тысяч лайков.

Фикус стоит сухим, как памятник.

---

Два дня назад они сидели в кафе. Лера мешала кофе ложечкой — звон металла о керамику, звон металла о керамику.

— Мне страшно, Марк.

— Чего?

— Тебя. Ты... ты изменился. Я не узнаю тебя.

Она протянула руку через столик. Коснулась его ладони.

Марк посмотрел на её пальцы на своей коже. Он не чувствовал ни холода, ни тепла. Только лёгкое давление — как будто кто-то прикасался к нему через толстое стекло.

Лера отдёрнула руку.

— Ты холодный. Как камень. Как будто тебя нет.

Марк хотел сказать что-то. Хотел взять её руку. Хотел обнять. Но вместо этого он достал телефон.

— Что ты делаешь? — Лера посмотрела на него.

— Снимаю.

— Что?!

— Ты плачешь. Это красиво. Искренне.

Слёзы текли по её щекам, падали в кофе, размешивая пену. Марк навёл камеру ближе. Думал: *«Это зайдёт».*

Лера встала. Бросила на стол деньги. Ушла.

Он доснял. Пост собрал сто двадцать тысяч лайков.

---

В кухню заходит Лера. Она молча ставит чайник на плиту. Марк смотрит на её спину через дверной проём. Он пытается вспомнить, как она пахнет — раньше он знал этот запах наизусть, что-то между ванильным шампунем и тёплым хлебом, — но в голове только запах нагретого пластика от лампы.

Лера режет яблоко. Нож срывается с кожуры. Лера тихо шипит, прижимает палец к груди. На белую керамическую раковину падает тяжёлая, яркая капля крови. Она расползается по глянцевой поверхности, как маленькое красное солнце.

Марк встаёт. Подходит к ней. Лера ждёт, что он схватит полотенце, побежит за аптечкой, будет дуть на порез, говорить что-то глупое.

Вместо этого Марк замирает. Он смотрит на красную каплю, растекающуюся по белому дну раковины. Свет из окна падает идеально, создавая резкую тень от её руки. Контраст безупречный.

— Подожди, — говорит он. Его голос ровный, без единой дрожи. — Не вытирай. Свет лёг правильно. Дай я просто щёлкну.

Лера медленно поднимает на него глаза. В них не ужас. Не слёзы. Не злость. Только бесконечная, тяжёлая усталость — такая, какую носят люди, давно переставшие ждать чего-то другого. Она молча берёт бумажное полотенце, вытирает кровь, бросает салфетку в мусорку и проходит мимо него в комнату, даже не посмотрев в его сторону.

Она больше не ждёт от него помощи. Она приняла правила цирка.

---

Марк стоит у раковины. В голове всплывает запах — не нагретого пластика, а жареного сахара и чужого пота. Ему семь. Первый ряд цирка. Жёсткие кресла, болтающиеся ноги.

На арену выносят тяжёлую деревянную бочку. Клоун — старый, с белой краской, потрескавшейся на лице, как высохшая грязь на дне пересохшего озера, — несёт её на плечах, изображая невероятное усилие. Он оступается.

Бочка падает. Глухой хруст. Дерево бьёт клоуна прямо по ключице.

На одну-единственную секунду с лица клоуна слезает маска. Марк, сидящий в первом ряду, видит его глаза. Это дикая, животная агония — такая, какую видят только дети, потому что взрослые давно разучились смотреть. Клоун открывает рот, чтобы закричать, позвать на помощь, свернуться калачиком от боли. Его тело дёргается в настоящем, некрасивом спазме — плечи вздрагивают, колени подгибаются.

Но в этот момент в лицо клоуна бьёт софит.

И происходит мутация. Клоун глотает этот крик. Лицевые мышцы, годами тренированные на рефлекс, перехватывают управление. Он не кричит. Он вытаращивает глаза, кривит рот в неестественно широкую, гипсовую улыбку, хватает себя за сломанную ключицу и начинает смешно, преувеличенно хромать, издавая звуки, похожие на кваканье. Он изображает боль, но не чувствует её — или чувствует, но превращает в шутку.

Зал взрывается хохотом. Люди аплодируют, свистят, топают ногами.

Марк не смеётся. Он смотрит на руки клоуна. Они мелко, часто дрожат — не от игры, а от настоящей боли, которая не нашла выхода и пошла внутрь, разъедая его за секунду. Клоун продолжает хромать и квакать, но Марк видит, как его настоящие слёзы, невидимые под слоем белой краски, текут внутрь, отравляя кровь.

*Твоя настоящая боль никому не нужна,* понимает тогда семилетний Марк. *Если ты ломаешься — изобрази это так, чтобы они смеялись. Иначе тебя вынесут с арены как сломанный реквизит.*

---

Марк моргает, возвращаясь на кухню. Крови на раковине уже нет. Только слабое розоватое пятно, которое Лера не успела оттереть.

Он возвращается в гостиную. Садится на пол, спиной к стене. Внутри нет ни паники, ни отчаяния. Только зуд в подушечке пальца — знакомый, требовательный, как голод. Он больше не чувствует жёсткого линолеума под собой. Не чувствует, как сползает свитер с плеча. Он необъёмный — как будто его тело потеряло физическое сопротивление миру, стало слишком лёгким для этой реальности.

Вспоминает вчерашнюю ночь.

Они лежали в кровати. Лера сверху. Её волосы падали на его лицо, щекотали. Он смотрел в потолок — трещина, идущая от угла к люстре.

— Смотри на меня, — шептала она.

Он повернул голову. Смотрел. Но не видел её — видел, как свет из окна падает на её ключицу, как тень ложится на изгиб бедра. Думал: *«Красиво. Как в журнале».*

— Ты... ты здесь? — её голос дрогнул.

— Здесь.

Секс — это был последний рубеж. Последний момент, когда два человека могут коснуться друг друга по-настоящему. Когда кожа встречается с кожей, когда дыхание смешивается с дыханием, когда страх и желание сплетаются воедино. Это был момент полного контакта — того самого, которого он всю жизнь искал у Кати, у Леры, у всех женщин, которых он превращал в декорации для своей романтической трагедии.

Но теперь он не мог этого вынести.

Настоящий контакт означал уязвимость. Означало, что он должен быть собой — не Аватаром, не философом, не идеальным образом, а обычным, грязным, испуганным человеком. А он боялся этого больше всего на свете. Он боялся, что если покажет себя настоящего, его разлюбят. Что его настоящая боль никому не нужна.

Поэтому он стал мимом.

Он знал, какие стоны нравятся. Как правильно запрокинуть голову. Когда ускорить ритм. Как сделать так, чтобы её тело содрогнулось в нужный момент. Он делал всё идеально. Он изучил её реакции, как сценарий фильма. Он режиссировал этот момент, как режиссировал всё остальное.

Лера закрыла глаза. И заплакала — тихо, в подушку, чтобы не испортить ему «вайб».

Марк не остановился. Он думал о том, как хорошо легла тень на его ключицу. Как красиво падает свет из окна на её спину. Как идеально ложится композиция.

Потом она уснула, свернувшись калачиком. А он лежал, смотрел в потолок и думал: *«Она чувствует под собой не меня. А силиконовый манекен. Очень дорогой. Тёплый».*

И он понимал, что она чувствует то же самое.

Он убил в себе способность к настоящему контакту. Он превратил секс — самый интимный, самый уязвимый момент между двумя людьми — в контент. В перформанс. В ещё одну сцену для своей романтической трагедии, где он был и режиссёром, и актёром, и единственным зрителем.

Вспоминает, как лайкает свои черновики. Свои селфи в туалете. Своё отражение в витрине магазина, когда проходит мимо. *Щелчок. Вакуум. Щелчок. Вакуум.*

Он стал наркоманом, который колет себе собственное эго. Но это не просто зависимость.

Ему нужно, чтобы его любил он сам. Тот самый Романтик внутри него, который так и не нашёл свою единственную, который так и не получил той самой, возвышенной, идеальной любви.

И он становится тираном для собственной души.

Самолайк — это не просто лайк. Это плеть.

*Щелчок.* «Люби меня. Люби мой Идеал».

Он тиранит свою собственную душу, заставляя её соответствовать картинке. Он бьёт её, если она не улыбается правильно. Его настоящее, живое «я» остаётся на холодном полу арены, со сломанной ключицей, а он стоит над ним и требует: «Люби меня».

Его последняя надежда — сломать паттерн. Совершить действие, которое невозможно лайкнуть. Нечто уродливое. Бессмысленное. Разрушительное.

Рядом на полу лежит тяжёлая чугунная сковорода — Лера готовила на ней ужин, забыла убрать. Марк протягивает руку. Он хочет ударить ею по кольцевой лампе. Разбить стекло, выжечь провода, уничтожить этот проклятый источник света, который превратил его в Аватар. Он хочет остаться в темноте, уродливым, слепым, но настоящим.

Он сжимает ручку сковороды. Поднимает её. Чугун тяжёлый, холодный, реальный.

Но на мгновение замирает.

В матовом, тёмном металле дна он видит своё отражение.

Его лицо перекошено. В глазах дикая, животная паника человека, который осознал, что он мёртв. Слюна на нижней губе, вздувшиеся вены на шее, неестественно открытый рот, как у того клоуна. Это уродливо. Это отвратительно. Это настоящий, неприкрытый крик о помощи — тот самый, который нельзя упаковать в контент.

И его мозг, перемолотый алгоритмами, мгновенно, без его участия, выдаёт вердикт:

*Эстетика распада. Трендовый вайб. Идеальный триггер для жалости. Это разорвёт ленту.*

Рука с чугунной сковородкой медленно, плавно опускается. Он аккуратно ставит её на пол, рядом с собой.

Он достаёт телефон. Наводит камеру на своё перекошенное, полное ужаса лицо в отражении металла.

*Щелчок.* Затвор.

Он быстро набрасывает фильтр, делающий картинку зернистой, как старая плёнка. Пишет текст: *«Иногда нужно посмотреть на свою тьму в лицо. Хеллоуин — это не про костюмы. Это про честность»*.

Опубликовать.

Он смотрит на экран. На него смотрит его уродливое, мёртвое лицо. То, которое только что хотело уничтожить саму возможность его создания.

В этот момент он понимает: запах жареного сахара исчез навсегда. Его заменил запах плавящегося пластика. И всплывает мысль — тихая, ясная, как стеклянный звонок: *тебе не больно, если ты улыбаешься.*

Марк поднимает правую руку. Подушечка большого пальца касается стекла.

*Щелчок.*

В груди разливается приятный, тёплый вакуум.

*Щелчок.*

Ещё один.

*Щелчок. Щелчок. Щелчок.*

Он больше не различает, где заканчивается его палец и начинается экран. Он не знает, умер ли он час назад, или сейчас, в этот самый момент, когда его тело перестало сопротивляться гравитации, став слишком лёгким для этого мира.

Улыбка на его лице не дёргается. Она неподвижна. Слишком правильная. Как у того клоуна, когда бочка уже хрустнула по ключице, но зал ещё не успел засмеяться.

В тишине, под монотонный гул кольцевой лампы, раздаётся ещё один звук. Тихий. Мокрый.

*Щелчок.*

Марк медленно моргает.

Но на экране его отражение моргает на полсекунды позже.

Подпись автора

Медитатор под радугой.