ОТКРЫТКА
«А может, не было войны,
И мир её себе придумал?
«…Но почему же старики
Так плачут в мае от тоски?» —
Однажды ночью я подумал.
…А может, не было войны,
И людям всё это приснилось?…»
                           А. Розенбаум

«Вот сдались бы тогда фашистам, сейчас бы сидели в баре, пили «Баварское»…

                                                                      Из подслушанного разговора. 

Часть первая.
Стандартизация

     - Помни о чистоте.     
     - Взаимно, Генри, - ее низкий голос на мгновение перенес его в детство.       
     Яркое солнце, свежий бриз с моря, теплая земля под босыми ногами. Стремительная лёгкость и беззаботность юности струилась бликами лучей по лазурной ряби. Заставляла весело щуриться. Кружилась среди соленых брызг моря под чистым небом.     
     Мамин голос, зовущий к столу...     
     ...Пожилая Клодия все ещё не растеряла зерна особенной средиземноморской красоты. Её образ органично вплетался в пейзаж, был его частью, словно тень переспелой оливы, или терпкий аромат фруктового сада, а может лавандовое поле на ветру...
Клодия всколыхнула смоляными кудрями. Склонила голову на бок.     
     Задержав дыхание, он грелся в ее лучах. В который раз любуясь пряной улыбкой, морщинками у глаз, нежной бронзой рук...     
     - Мам, я так соскучился...     
     Она распахнула объятия. Прижала взрослого сына к груди.
     Выдохнула:       
     - Чаю?     
     Генри чуть заметно кивнул и нехотя отстранился.       
     - Я хотел поговорить кое-о-чем.       
     Старый дом, словно неограненный кусок янтаря, хранил в себе нечто вязкое, теплое, солнечное...     
     Пестрые ковры, танго кружевных занавесок. Тени шкафов, блуждающие по цветочным обоям. Мягкий, немного печальный скрип дверок...     
     Сели за стол.     
     - Как Мартин?     
     Генри неуверенно пожал плечами и устало вздохнул:     
     - Я как раз по этому поводу.     
     Мама опустила уголки губ, ссутулила плечи, глаза ее заблестели.       
     – Стандартизация? – испуганно шепнула Клодия.
     Он кивнул.
     - А без нее никак нельзя?
     - Нельзя, мам...     
     Она поджала губы и отвернулась:       
     - Убить ребенка ради чистоты нации... Даже в наше время...     
     - Не начинай, - Генри опасливо огляделся. В этот раз он стерпит. Но если она снова попробует усомниться в Истине, тем более здесь, на родине Великого Дуче, то ему придется уйти, - Мы уже говорили с тобой об этом. Это не убийство. Это вообще... Наоборот, - он помолчал, затем решил добавить для профилактики, - Помни о чистоте.       
     Она кивнула. Взгляд приобрел отстраненное выражение, прерывисто пополз по стене за его спиной. Лишь бы не пересечься.     
     В итоге упал под ноги.       
     - Чего ты хотел?     
     - Нужно ещё раз исследовать метрики. Родословную. Чем глубже, тем лучше.       
     - Я тебе все пересылала...     
     - Нужно ещё глубже, - он деловито поставил локти на стол и склонившись к матери зашептал, - может на каких-нибудь физических носителях...     
     Клодия встала со стула. Тяжёлой, вдруг состарившейся походкой подковыляла к окну, резко сдернула занавеску в сторону. Кивнула на зеленеющий вдали холм.       
     - Помнишь, как ты играл в старых развалинах ратуши за холмом? - голос ее стал глухим, бесцветным.       
     - Помню, - Генри приблизился к ее вздрагивающим плечам. Поднял было руки, чтобы обнять. Но в последний момент передумал.       
     - Туда ещё в прошлом веке свозили все местные архивы после оцифровки. Возможно, не все сожгли.       
     - Спасибо. Схожу посмотрю, - он замолчал. После недолгой паузы состроил виноватые брови, - Не обижайся, мам. Ты можешь не знать про грязную кровь. Это обычное дело...
     Клодия фыркнула, резко развернулась и стараясь не столкнуться с сыном, бодро прошагала вглубь комнаты.     
     - Какая к черту грязная кровь! - взорвалась наконец, - я все перепроверила несколько раз!
В ответ Генри насупился, сжал губы. Старательно сдерживаемые безысходность и вынужденность исковеркали вдруг, изломали лицо в гримасу боли...     
     - Почему тогда Мартин такой, - зло сквозь зубы процедил он, - скажи мне? Ну?!

                                                                                              * * *     

     Флайвектор плавно опустился на парковочную лужайку. Генри раздвинул створки и суетливо выскочил из аппарата. Озабоченно прохлопал себя по карманам и убедившись, что находка на месте, поспешил в дом.       
     В белой, залитой светом гостиной его уже дожидалась деловая компания.       
     Берта подняла испуганные уставшие глаза. Пробормотала привычно:
     - Помни о чистоте.     
     - Помню, - буркнул в ответ Генри и окинул беглым взглядом гостей.
     - Что-нибудь нашел? - опасливо покосилась супруга.     
     Он небрежно отмахнулся. Нашел. Но только немного не то, что ожидал. Странность и неоднозначность находки порождала в его голове туманные, интуитивные догадки. Возможно, эта вещь как-раз таки поможет. Быть может, благодаря ей стандартизация обойдет семью стороной.
     Но для того чтобы во всем разобраться, необходимо время. Надо выиграть хотя бы пару дней. Нужно непременно успеть проконсультироваться с профессором на этот счёт.
     А пока неплохо бы придумать что-нибудь, чтобы отсрочить стандартизацию.
     Генри кивнул посетителям и уселся рядом с женой. Чмокнул Берту в щеку, быстро шепнув на ухо:     
     - Как Мартин?     
     - Нормально, - так же быстро шевельнула губами она. Затем спохватилась, возвращая официальность образу и повысила голос, - Знакомься. Это Клэр и Рихард Бронсоны - комиссия по стандартизации.     
     Оба гостя, и мужчина и женщина создавали своей внешностью ощущение наивысшей собранности, скрупулезности к мельчайшим деталям.       
     Блондин и блондинка. Остроносые, скуластые, светлоглазые. У него пробор словно под линейку, у нее аккуратный волосяной узел. У него перетянутая галстуком шея, у нее тугой накладной воротничок. У него выверенные углы запонок, у нее вертикально-четкая постановка кулона на белоснежной блузке.     
     Опрятные... Осанистые... Безупречные...     
     Генри ценил такой подход к делу.       
     - Чистота во всем, - приветливо кивнул он гостям, - вы пара?       
     Клэр и Рихард переглянулись и тут же сдержанно улыбнулись оба. Заметив толику недоумения в глазах хозяина, принялись по очереди объяснять:
     - Для всех, кому назначен горизонтальный перенос, беседа почти всегда начинается с этого вопроса.       
     Генри развел руками:       
     - Их можно понять. Дело-то семейное...   
     Клэр не дала Генри закончить мысль. Все ещё улыбаясь она торопливо продолжила:     
     – Да. Вы правы. Мы с Рихардом и нашим любимым сыном Прэймусом прошли через процедуру горизонтального переноса полгода назад.
     Берта охнула, подалась вперёд и дотронулась до руки Клэр:
     - Искренне вам сочувствую, - промолвила было она.
     Но гостья словно ошпаренная одернула руку и чуть склонив голову набок, разулыбалась ещё сильнее:
     - Не стоит мне сочуствовать, – в голосе ее мелькнули истеричные нотки, – я продолжу, с вашего позволения.
     Сбитая с толку Берта медленно пожала плечами и отстранилась.
     Клэр продолжала:
     - В народе это мероприятие именуют стандартизацией, но мы все же склонны придерживаться официальной терминологии. Корпорация предложила выступить в качестве комиссии. И мы с Рихардом согласились, конечно же, - четким отработанным движением дама расстегнула сумочку, выудила оттуда планшет, быстро его включила и со странной, застывшей на физиономии улыбкой, протянула Берте.
     Супруга неуверенно покосилась на Генри. Взяла планшет.       
     - Не волнуйтесь, - успокаивающим бархатистым баритоном принялся увещевать Рихард, - Позвольте, - Он медленно протянул руку и указал на экран пальцем, - Здесь наша презентация.
     - Подождите, - включился Генри, - может вы нам расскажете своими словами?
     Улыбка сползла с уст Клэр. Видимо, подобная беседа не слишком укладывалась в их планы. Она быстро взглянула на растерявшегося было супруга и выдохнув, снова потянула уголки губ в стороны.
     Поспешила объяснить:
     - Там просто более полная информация… Все нюансы…
     - Да, - Генри небрежно выдернул планшет из рук жены, отложил его на стол и по-хозяйски распластался в кресле.
     Что-то его настораживало. Что-то вселяло неясную толику недоверия к посетителям. Натянутые улыбки, старательная добродушная официальность. Выверенные позы и точёные жесты. Их поведение было слишком перенасыщено всем этим, слишком не натурально.
     Фальшивая театральщина.
     Генри удовлетворенно хмыкнул, не отрывая задумчиво-рассеянного взгляда от кресла, на котором сидела Клэр.
     - Мы обязательно посмотрим презентацию позже. А пока, если не сложно, ответьте на парочку вопросов.
     - Хм… - Рихард шумно прочистил горло и подобрался в кресле, чуть наклонившись вперед, - Но презентация…
     Клэр его незаметно одернула:
     - Нам не сложно. Спрашивайте, - сквозь натянутую улыбку процедила она, - Что именно вас интересует?
     - Для начала удостоверимся еще раз, что Мартин является нестандартным. Всегда есть вероятность ошибки, не так ли? Измерительные приборы при вас, надеюсь?
     - Да, конечно же, - Рихард с готовностью встал, - Вы не против, если я сам проведу повторные замеры? Клэр пока побудет здесь.
Генри подозрительно нахмурился, а Берта пожала плечами и улыбнулась:
     - Конечно же. Я сейчас принесу еще чаю…
     Супруг мягко дотронулся до ее плеча, останавливая услужливый порыв. Покачал головой:
     - А почему не вместе, позвольте узнать?
     - Я пока покажу вашей супруге каталог оболочек, - неуверенно улыбаясь, потянула Клэр, - Клоны из последней партии получились весьма привлекательными...
     - Нет, - Генри со вздохом поднялся с кресла, деловито размял шею и, уперев взгляд в переносицу Рихарда, отчетливо произнес, - В комнату к Мартину мы зайдем все вместе.
     Бронсон сдержал напор.
     - Подождите, - разлившись бархатным баритоном, виновато улыбнулся он, - вы нам не доверяете?
     Генри пожал плечами:
     - Я лишь хочу, чтоб вы оба посмотрели в глаза ребенку, с которым собираетесь совершить подобное...
     Рихард хмыкнул. Агрессивно поправил галстук:
     - Давайте для начала определимся с понятиями. Корпорация настаивает: не ребенок, а некачественный плод. Любимым ребенком он может стать только после слияния сознания с безупречной оболочкой, то есть после процедуры.
     - Вот как, - рыкнул Генри, шумно выдохнул и собрался было добавить что-то резкое.
     Сдержался.
     Рихард натужно улыбался, вовсю пялясь на собеседника.
     Наконец, прервав напряжённую паузу, Генри фыркнул и повернулся к гостье:
     - Скажите, Клэр, вы испытывали какие-нибудь чувства к своему сыну до стандартизации?
     Она тут же нервно рассмеялась.
     - Нет, конечно, – быстро, зазубренным текстом отрапортовала Клэр, - любит ли токарь бракованную деталь?
     Берта шумно выдохнула и поежившись в кресле, подняла на мужа испуганный взор.
     Клэр, напротив, продолжала выдавливать из себя неуместную улыбку. Её щеки покраснели, выдавая волнение.
     Генри продолжил:
     - Скажите, сколько измерительных параметров должно совпасть, чтоб ребенка... то есть плод признали некачественным?
     - Минимум три, – с готовностью отчеканил Рихард, – и насколько я помню, у вашего плода полный набор. Окружность черепа превышает погрешность на девять миллиметров, горизонтальный размах рук на семь сантиметров отличен от роста, средние пальцы стоп короче, либо равны большим. Этих параметров вполне достаточно, чтобы сделать вывод о том, что где-то в глубине веков ваш предок опустился до связи с представителем грязной нации.
     - Я слышал, бывают исключения.
     - Да. Но нам нужна подтвержденная родословная. Если представитель грязной нации был полезен рейху, горизонтальный перенос его потомка не обязателен.
     Генри задумчиво потер виски. С подтверждением родословной так ничего и не вышло. Пока не вышло...
     Тяжело вздохнул.
     - Понятно, – глухо пробормотал он, – Клэр, расскажите мне об оболочках.
     Дама с готовностью кивнула, и выдохнув, затарахтела заученным текстом:
     - Оболочки - это клонированные плоды, отвечающие евгенистическим стандартам. Внешне – идеальные представители чистой нации. Внутренне – пустые сосуды, предназначенные для использования в процедуре переноса. Оболочки – качественная и чистая альтернатива бракованному плоду.
     - У них нет своего сознания?
     - Есть. Зачатки. Простейшие инстинкты, – перехватил Рихард, – они живут в интернатах. Их там не воспитывают, как людей. Просто кормят и выгуливают.
     Генри усмехнулся:
     - А если их попробовать воспитать как людей, они же могут стать полноценными членами общества?
     В ответ Рихард промолчал, пустым непонятливым взглядом уставившись в собеседника. Клэр попробовала улыбнуться, но оглядев собравшихся, передумала.
     - Там в планшете есть каталог оболочек, – она поспешила заполнить молчаливую паузу. Отважилась наконец доверительно склониться к Берте и с фальшивой непосредственностью в голосе бросила:
     - Может давайте прямо сейчас и выберем? Вы какой типаж поедпочитаете?
     - Типаж... – ошарашенно, не слишком понимая, что здесь происходит, пробормотала Берта. Она медленно откинулась на спинку кресла, стараясь как можно дальше отстраниться от планшета и его хозяйки.
     Генри тем временем продолжил:
     - Клэр, расскажите, как происходит процедура?
     В ответ дама бросила быстрый, отчаянный взгляд на супруга. Рихард незаметно кивнул и тут же подключился:
     - Давайте я расскажу. В процедурном кабинете мед центра некачественный плод и оболочку укладывают на стоящие рядом кушетки. К головам плода и оболочки подключают датчики, считывающие структуру нейронов и функции движения синапсов, и копируют сознание плода во временное сетевое хранилище. Затем чистят клону мозги и загружают ему из этого хранилища сознание некачественного плода.
     - Подождите, – сощурившись, прервал его Генри, – я хотел послушать вашу супругу.
     Между тем Клэр разительно изменилась. Сейчас, раскрасневшаяся, с бегающим взглядом она напряженно вжималась в кресло.
     Со странным жестоким удовлетворением наблюдая за ней, Генри все более убеждался в правильности своей стратегии. Показушное равнодушие Клэр разваливалось на глазах. Казалось, воспоминания о подробностях той самой, пережитой полгода назад процедуры приносят ей буквально физические страдания.
     Ещё немного и она зайдется в истерике.
     Берта непонимающе переводила взгляд с супруга на гостью. А Генри тем временем дожимал:
     - А бывает ли, что при переносе теряется нечто важное? Я слышал о случаях, когда новый ребенок не мог вспомнить не то что родителей, но даже своего имени. По итогу выходил совершенно другой человек...
     Бронсон деловито кивнул:
     - Да, такое бывает. Но психологи корпорации усиленно работают над выравниванием и корректировкой. И с ребенком, и с… - он кинул быстрый тревожный взгляд на взволнованную супругу, - и с матерью.
     Генри все не унимался:
     - А расскажите мне, Клэр, куда после процедуры переноса девается отработанный материал?
     Клэр поморщилась, сглотнула и хрипло переспросила:
     - Отработанный… что?
     Берта с ужасом пялилась на мужа. Напряженная, словно готовая вот-вот убежать отсюда, она сидела, подавшись телом вперед и впивалась в подлокотники побелевшими костяшками пальцев.
     - Погоди, – неуверенно начала она, – зачем ты такое спрашиваешь? Она же мать.
     Клэр, скрючившись в кресле, потупила взгляд. Ее бледные губы дрожали...
     Но Генри стоял на своем. Он громко и отчетливо пояснил вопрос:
     – Ну уж нет. Она сама заявила, что ей было наплевать на своего некачественного ребенка. Пускай теперь ответит, куда утилизируют бракованное тельце после процедуры? Хоронить ведь корпорация запрещает, не так ли?
     Клэр наконец не выдержала и вскочила с места. Лицо ее пошло красными пятнами, прерывистое от волнения дыхание сипло вырывалось наружу:
     - Мне… мне нужно на воздух, - прохрипела она и, забыв на кресле сумочку, выбежала из комнаты.
     Рихард бросился было за ней, но спохватился и принялся суетливо собирать оставленные супругой вещи.
     Генри кивнул на пустое кресло, в углу которого одиноко валялся маленький оранжевый пузырек.
     - Не забудьте пилюли, Рихард. Они выпали из сумочки, когда ваша жена доставала планшет.
     Бронсон, словно тигр кинулся к пузырьку. Схватил его и крепко сжал в кулаке.
     - Не суетитесь так, - ухмыльнулся Генри, - я прочел название. Если психологи корпорации таким образом выравнивают психику матери, то мы, наверное, еще повременим с процедурой.
     Он проглотил упрек и продолжил молча собирать вещи. Затем развернулся, и, не попрощавшись, устремился к выходу. У самой двери  чуть задержался.
     - Вам придется его стандартизировать. Как ни крути, - Рихард гневно толкнул дверь, и, выскочив наружу, закончил, – причем в кратчайшие сроки.
     На лужайке у дома, с трудом держась на ватных ногах, переминалась осунувшаяся и растерянная Клэр. Супруг заботливо взял ее под локоть, шепнул что-то и повел к своему флайвектору.
     Генри стоял на пороге. Опираясь плечом о косяк и скрестив на груди руки, он задумчиво провожал их взглядом. К горлу подступал ком.
     Да. Теперь стандартизацию скорее всего перенесут. Но несмотря на то, что он добился-таки своей цели, внутри было неуютно.
     Первый раз в жизни опасная мысль дурным рикошетом врезалась в голову.
     Неужели Идея Чистой Нации действительно стоит жизни ребенка? Какому кровожадному божеству приятна такая жертва?
     Он зажмурился, пытаясь прогнать крамолу.
     Ересь!
     Зашевелил пересохшими губами, повторяя в полголоса:
     - Помни о чистоте, помни о чистоте, помни...
     Солнечный блик, отраженный от створок флайвектора мазнул по лицу. Генри машинально сощурился, фокусируясь на заботливой суете Рихарда. Тот все ещё носился со своей супругой, пытаясь усадить ее в аппарат.
     Наверное, не надо было обходиться с ней так жестоко. Только одному богу известно, что она пережила и что переживает сейчас. Остались ли у нее до сих пор фотографии ее прежнего мальчика? Помнит ли она, как он выглядел? Как улыбался? С каким чувством заходит каждый вечер в спальню к своему новому идеальному сыну, с каким чувством зовёт его к завтраку, как нежно называет его, поощряя школьные заслуги. Неужели также, как и того, нестандартного и нелюбимого, по ее словам, ребенка, всего лишь полгода назад?
     ...Рихард наконец усадил Клэр внутрь и развернулся к хозяину дома. Замер на мгновение, вцепившись в него усталым взглядом бледных водянистых глаз.
     – Их сжигают, Генри, – мстительно ухмыльнувшись, медленно процедил он, – Отработанный материал сжигают в печах...

Часть вторая.
Забытые

     Профессор Джером Коллинз выглядел так, будто его только что выкопали из вулканического пепла Помпеи. В свои шестьдесят он носил джинсы с дырками, сандалии на босу ногу и пиджак с заплатками на локтях. Растрепанная седая шевелюра и неуместная, вечно сбившаяся на бок бабочка заставляли окружающих думать, что он буквально минуту назад поучаствовал в драке, а может случайно вывалился из сражения, о котором как раз собрался рассказать на сегодняшней лекции.
     На кафедре Коллинз слыл бойким оратором.  Его высокоголосые, визгливые иногда выступления вполне могли сойти со стороны за опасный политический митинг.
     Студенты и коллеги обожали его безумство, но вместе с тем искренне опасались, что однажды профессор прикатит в аудиторию катапульту. Он мог с ходу процитировать текст древнескандинавского договора, способен был легко завести двухчасовой спор о недостатках римского шлема эпохи республики, с нецензурной точностью разбирал исторические мифы и обожал со смаком развенчивать древних героев, превращая их в живых, похотливых людей, от чего герои становились только интереснее. А свой предмет с фанатичным постоянством называл «наукой о том, как все шло не по плану».
     - Как вы это нашли?
     - Искал подтверждения родословной в старых развалинах, и нечаянно наткнулся. Мы с Бертой собираем документы для стандартизации Мартина. Нам сейчас необходим любой повод для ее отмены...
     - Сочувствую вам, - не особо скрывая равнодушие, пожал плечами Коллинз.
     Генри привык к подобным пассажам профессора. За шесть лет работы аспирантом он в совершенстве изучил характер начальника. Эмпатичностью там и не пахло.   
     - Потому я к вам и пришел. Мне нужно знать, может ли эта вещь хоть как-то помочь.
     Профессор покачал головой.
     - Бумаженцию эту, - он поднял вверх странную находку Генри, - непременно сожгите. Если не хотите проблем, конечно же.   
     - В каком смысле, проблем? – Генри нахмурился и весь подобрался, ожидая объяснений.
     Профессор молчал. Долгим изучающим взглядом сверлил переносицу собеседника.
     - А вы, молодой человек, попробуйте прямо сейчас самостоятельно провести анализ этой древней открытки, - наконец хмыкнул Коллинз и откинулся на спинку кресла, - я подкорректирую, если что.
     Он осторожно протянул Генри дряхлый, полуистлевший лист с выцветшим изображением.
     Тот аккуратно принял обратно свою находку и в который раз вгляделся в затертую композицию.
     - По попавшему в кадр трамвайному вагону и модели автомобиля это, без сомнения, середина двадцатого века, - сделав паузу, Генри мельком взглянул на профессора.
     Коллинз кивнул:
     - Продолжайте.
     Молодой человек умолк, снова уставившись в изображение. Раскраснелся.
     Наконец поднял растерянный взгляд.
     - Не могу. Все остальное здесь сбивает меня с толку.
     Профессор ухмыльнулся и кивнул снова:
     - А вы порассуждайте. Пофантазируйте.
     - Возможно, это иллюстрация к какому-нибудь популярному в то время, фантастическому роману.
     - Вряд ли, - весело бросил Коллинз, - Это открытка. А раз так, то произведение, по которому она напечатана должно быть мега популярным. Ни о чем подобном в середине двадцатого века я не знаю.
     - Ну хорошо, - теряя терпение, сквозь зубы прорычал Генри, - это безусловно Берлин. Так?
     - Так.
     - Предположительно фотография сделана с крыши юго-восточной башни рейхстага. Так?
     - Именно, - он негромко захихикал, - между прочим, Альма-матер нашей цивилизации.
     Генри в умственных потугах свел брови к переносице:
     - Но я решительно не понимаю, отчего повсюду там такая разруха?
     - Ну как же… - Коллинз слепил простоватую мину, - неужели не ясно из сюжета? Это боевые действия, голубчик.
     - Какие к черту боевые действия, профессор? Тем более в Берлине! Весь двадцатый век Атлантическое Содружество ни с кем не воевало. Мы проводили мирную экспансию, развивали науку и экономику.
     Коллинз молчал. Задорный огонек в его взгляде намекал на какую-то дикую, не укладывающуюся в голове теорию.
     - Ну-ну. Давайте дальше.
     Генри вновь нырнул в странный сюжет.
     - Люди… - задумчиво затянул он, - Трое военных. Я никогда и нигде не встречал упоминаний о такой форме и о таком флаге, как здесь. Они зачем-то водружают его на Рейхстаг… Может, это какой-нибудь фотоколлаж? Шутка, непонятая нами в силу разного исторического контекста.
     Профессор пожал плечами:
     - Все может быть. Но вы попробуйте представить, что это не так.
     - Тогда выходит, что на открытке изображены представители армии некоего государства, захватившего нашу идеологическую столицу…
     Коллинз рассмеялся:
     - Браво, Генри. Вы делаете успехи.
     - Я не понимаю.
     - О понимании поговорим после. Советую обратить внимание на флаг. Есть предположения, что на нем изображено?
     Генри сощурился. Повернул картинку так, эдак…
     - По-видимому, это какие-то орудия труда, - он поднял удивленный взгляд на профессора, - зачем кому-то изображать на флаге орудия труда?
     - Представьте, что это символы их государства?
     - Ну хорошо. Серп – символ жнеца. Смерти… И молоток… Молот Тора, по-видимому? Неужели какая-то языческая скандинавская секта захватывает Берлин… - Генри поднял на Коллинза ошалелый взгляд, - но это же историческая сенсация. Как наука пропустила такое событие?
     Профессор снова расхохотался в голос. Затем, через минуту с трудом унял смех и покачал головой:
     - Ну хорошо. А есть варианты кроме переместившихся во времени викингов?
     Аспирант пожал плечами.
     - Представьте, что серп – символ крестьянства, аграрного направления, – сощурившись, предположил Коллинз, - А молот - промышленного развития?
     Тут уж рассмеялся Генри:
     - Вы намекаете на существование государства рабочих и крестьян? Но это же нонсенс. Вы идете против азов мирового исторического процесса.
     Коллинз молчал, не отводя взгляда от собеседника. Генри чуть стушевался и продолжил уже на так уверенно:
     - Существование его невозможно по определению. Согласно Аристотелю, само понятие государства предполагает господство меньшинства над большинством.
     - А вы представьте на мгновение большинство, веками угнетаемое меньшинством. Доведенное им до крайней степени отчаяния в сложнейших климатических и социальных условиях. Представьте, что из-за специфики геополитического положения этого государства, его народу приходилось постоянно, с пугающей периодичностью выживать в кровавых конфликтах с соседями, - Коллинз вытянул руку, дотронулся до стоящего на столе глобуса и, словно невзначай, легонько его раскрутил. Затем остановил, и не глядя уложил ладонь на Евразию, - и постоянно смешиваться, ассимилироваться с сотнями других наций. Снова воевать, восставать, быть всегда на краю пропасти, голодать, выживать в адских условиях. Представили? Теперь предположите на секунду, какого качества народ может выплавиться в этом адском горниле… И вот этот народ, это угнетенное большинство решает наконец взять все в свои мозолистые руки. Создает свое государство.
     - Глупости какие-то, - неуверенно забормотал Генри, - Ей богу.
     - Может быть… Но если попробовать развить дальше наш небольшой мыслительный эксперимент, то в таком случае мы неизбежно придем к конфликту. Между такими как мы, и такими как они. Конфликту цивилизационному. Конфликту на уничтожение. С одной стороны – хищная, рабовладельческая по сути, вечно требующая ресурсов и территорий экономика Атлантического Содружества. Экономика, построенная руками угнетенного, закабаленного, грязного и низшего большинства. А с другой стороны – государство этого самого большинства. Жаждущая социальной справедливости, цивилизация работяг и воинов, для которых чистота нации – это вообще нонсенс.
     - Жаждущая справедливости… - глухо повторил Генри и задумался. Отчего то вспомнилось лицо Мартина, испуганные глаза Берты, бледные дрожащие губы Клэр…
     Он вскочил и зашагал по профессорскому кабинету из угла в угол, замотал головой. С трудом отогнал наваждение.
     - А какой смысл? В чем сверх идея, профессор? Что такая цивилизация может предложить миру? Посмотрите вокруг. Мы победили преступность, вОйны и геноциды. Мы гуманнее, чем кто-либо за всю историю. Мы на деле доказали истинность Идеи Чистоты Нации, истинность принципов Фёрстер-Ницше. Мы родом из аристократической знати белокурых господ, и призваны властвовать над низшими расами. Это аксиомы. Мы создаем сверхчеловека через расовую гигиену, - Генри наконец запыхался и умолк. Он только сейчас осознал, что еще мгновение и его спич превратился бы в крикливую, слюнявую проповедь.
     Отдышавшись, он закончил спокойнее:
     - Наконец, мы движемся прямиком к всеобщему благу…
     - Да, да, - небрежно отмахнулся Коллинз, - через селекцию и стандартизацию…
     Генри, словно подкошенный, плюхнулся на стул. Уронил взгляд.
     - И все равно я ровным счетом ничего не понимаю, - прошептал он, потирая виски.
     Профессор снисходительно вздохнул, встал со своего кресла и побрел к мини-бару с кофе-машиной во главе.
     - Я виртуоз, Генри, - колдуя над разноцветными кнопками, мечтательно забормотал Коллинз, - Я гений и виртуоз. Потому что мне приходится выкручиваться в навязанном нашему миру понимании истории. И у меня, хвала богам, это цирковое представление получается вполне талантливо. Не поленитесь, найдите еще парочку историков моего уровня в Содружестве, и они вам скажут то же самое. Все дело в накопленном за годы опыте, который в итоге предполагает больше вопросов, чем ответов. Эта ваша открытка – не первый подобный артефакт, с которым мне посчастливилось столкнуться за тридцать лет практики. Я держал в руках древние книги на абсолютно не понятном, не упомянутом нигде языке, видел ископаемые изображения с сюжетами никому не известных событий. И все это в итоге странным образом исчезало, растворялось в архивах. Артефакты тут же куда-то испарялись, начатые было исследования заметались кем-то под ковер. Ученые, которые пытались публично выступить с этой темой, либо бесследно пропадали, либо высмеивались сообществом...
     - Подождите, – Генри прервал его, выставив ладонь перед собой. Встрепенувшийся, напряжённый, он сейчас во все глаза смотрел на профессора, словно на сумасшедшего, – вы хотите сказать, что Атлантическое Содружество намеренно исказило историю? Вычеркнуло из исторической памяти все упоминания о некоем государстве?
     - Именно, Генри. Я хочу сказать именно это.

Часть третья.
Карфаген

     Основной постулат этой теории мне раскрыл некий Соломон Трэвис. Раскрыл не намеренно. По досадному недоразумению, о котором скорее всего забыл на следующий же день.
     Давным-давно, в очередной археологический сезон этот мистер был назначен наблюдателем от корпорации. Да, да, тем самым надзорным органом, которого мы, молодые аспиранты обсмеивали за глаза, а оказавшись лицом к лицу, словно кисейные барышни, теряли дар речи.
     Это был строительный заказ. Довольно обширный и важный для корпорации.
     Туда согнали всех: трасологов, антропологов, палеозоологов, гончаров. После разведки полевик заложил четыре шурфа, которые мы должны были выработать за неделю. Корпорации срочно нужна была эта территория под очередную застройку. Но лидарная сьемка к несчастью обнаружила богатый культурный слой. И теперь начальство буквально молилось, чтоб мы ничего серьезного там не нашли и сроки строительства остались бы в рамках нашей эры.
     Как всегда, вперед ушла группа надзорщиков. Соломон был одним из них.
     Их задачей было обеспечить безопасность периметра, провести геодезию и санобработку. Ну, это официально. Мы же с коллегами не без оснований считали, что на самом деле надзорщики должны были в сверхсжатые сроки пройти по всей площади раскопа и собрать весь черепняк, который нам было видеть запрещено. Те самые артефакты искаженной истории. Отголоски забытых народов. Мы все это прекрасно понимали, но старались не рассуждать и не общаться на эту тему.
     В тот вечер я осмелел. Пока мы словно бараны в загоне, толпились в лагере в ожидании разрешения на раскопки, коллеги успели хорошенько накачать меня контрабандным виски.
     Около десяти к своим палаткам вернулась смена надзорщиков.
     - Соломон? Правильно? – я бесцеремонно окликнул лысую, сутулую жердь прямо у входа в шатер.
     Мужчина тут же развернулся и кивнул.
     - Все верно. А вы…
     А я тем временем нагло выпятил подбородок, выставил указательный палец и во всеуслышание заявил:
     - Поздравьте меня, мистер. Пять часов назад я стал отцом. Прекрасного стандартного мальчика. Такого же лысого и худого как вы, к слову.
     Соломон рассмеялся.
     Конечно же, никакого ребенка у меня не было. Я к тому времени ещё и не думал о женитьбе. Но идиотский план по выведению надзорщика на чистую воду буквально разъедал меня изнутри. А полупьяные коллеги ждали сенсации. Не меньше.
     - Поздравляю, – весело бросил в ответ Соломон, быстро оглядел меня с головы до ног и собрался было уже зайти к себе в шатер.
     Но я, словно пиявка, вцепился в него намертво:
     - Я просто не могу вас вот так отпустить.
     - Отчего же?
     - Все дело в ваших родителях, – я продолжал плести сеть. Полная бутылка подмышкой обжигала ребра предвкушением интересного вечера.
     Соломон замер. Принял серьезный вид и молча кивнул носом на вход.
     Когда мы оказались внутри его шатра, он подскочил ко мне вплотную и угрожающе прошипел:
     - При чем здесь мои родители?
     Я перепугался не на шутку. Тут же поспешил объясниться:
     - Дело в том, что моя супруга Сара решила назвать первенца так же, как ваши родители в свое время назвали вас, - проблеял я и, стушевавшись, раболепно закончил, - Соломон – прекрасное имя…
     Получилось. Надзорщик тут же растаял и медленно улыбнулся.
     - Так вот оно что…
     В ответ я приподнял бутылку над головой и состроил недвусмысленную гримасу:
     - По стаканчику за здоровье тезки…

                                                                               ***

     Через полтора часа мне пришлось сбегать за новой бутылкой.
     Я разлил свежую порцию по стаканам и решился на очередную попытку откорректировать русло беседы. Соломон оказался вполне кампанейским парнем. Мы успели поговорить обо всем, вот только обещанной коллегам сенсацией и близко не пахло.
     - И все же, - завел я, не особо пряча хитрый прищур, - я не понимаю, зачем вам, надзорщикам, иметь такой уровень образования. Вы же по сути персонал, обеспечивающий безопасность нашей работы.
     Соломон тут же вздернул подбородок и распушил ноздри, а я понял, что наконец попал в цель. Тщеславие – болезненная, но наиболее вероятная область входа для любой разводки.
     - Персонал… - усмехнулся он, - ну-ну…
     Соломон агрессивно смел со стола стакан и тут же опрокинув его себе в глотку, кивнул на бутылку. Наливай, мол, еще. Я с радостью выполнил поручение.
     - Именно. Причем, учитывая вашу многочисленность, создается впечатление, что вы не такие уж и профессионалы. Эка невидаль – огородить периметр и опрыскать все от клещей.
     Я остановился, с удовольствием наблюдая как краснеет и раздувается его физиономия.
     - Глупости! – Соломон наконец взорвался, - У вас, Джером, в голове просто несусветные глупости.
     Надзорщик склонился ко мне и принялся водить указательным пальцем перед моим носом:
     - На самом деле мы во сто крат важнее вас. Мы хранители.
     Я тут же рассмеялся:
     - Да, да! Хранители периметра!
     - Хранители всего твоего мира, глупец! – тут же прорычал Соломон.
     Я состроил испуганную гримасу и накрыл бутылку ладонью:
     - По-моему, на сегодня хватит…
     - Ну уж нет, - рявкнул собеседник и резко смахнул мою руку. Тут же снова кивнул на бутылку, предлагая продолжать, - Ты же историк, - угрожающе загудел он, - вот расскажи мне к примеру… про Карфаген.
     Я пожал плечами и с ходу начал:
     - Да пожалуйста. Новый город финикийцев, основанный в девятом веке до нашей эры, центр великой морской империи, главный соперник Рима.
     - Вот! Причем, не просто соперник, а экзистенциальная угроза. Его разрушение было жестоким даже по меркам древности: город горел больше двух недель, женщин и детей продали в рабство, а руины прокляли. Землю, по легенде, распахали плугом и посыпали солью. Рим уничтожил не только город, но и всю документацию, исторические хроники, художественную литературу. Такой подход даже имел свое название. Проклятие памяти. Тотальное забвение, по-нашему. Все для того, чтобы в будущем даже крупицам идеи противостояния Риму не откуда было бы появиться. Риму необходимо было уничтожить Карфаген, чтобы навсегда избавиться от возможного конкурента и установить нерушимый в веках принцип: не существует государства, которое может бросить вызов империи и остаться в живых. Потому любое, даже самое мельчайшее и, на первый взгляд, несущественное упоминание о культуре врага должно непременно быть предано забвению.
     Я внимал ему с интересом. Мои неказистые, полуфантастические догадки наконец стали приобретать вес. Соломон с довольной миной наблюдал, как улыбка сползает с моей физиономии.
     - Мы до сих пор – Рим, - глухо заключил он, - и мы до сих пор обязаны следовать этому принципу. Иначе – не выжить.
     - Я, кажется, начинаю кое-что понимать, - я медленно кивнул и потянулся к стакану.
     - Да, - надзорщик поднял на меня угрожающий взгляд, - но лучше бы вам остаться в неведении.

                                                                               ***

     После этого разговора я принялся фанатично формировать собственную теорию. Теорию о том, что на самом деле творилось с мировой историей в последние пару веков. Идея эта не выходила у меня из головы.
     Да, Генри, для тоталитарной коалиции с неограниченными ресурсами и готовностью к долгосрочному проекту, какой по сути и является Атлантическое Содружество, такой вариант развития событий не просто возможен, а вполне себе вероятен. Это не просто военное поражение или смена власти вражеского государства, а именно тотальный мнемоцид, растянутый на поколения.
     Такой проект требует всеобщей цифровизации и технологий тотального контроля, появившихся только в двадцать первом веке. Именно тогда его полноценная реализация и стала возможна.
     Представьте, Генри, что я – Атлантическое Содружество. У меня в запасе есть, к примеру, лет сто пятьдесят, двести. И есть некое государство, чья идея полностью противоречит моей. Оно – угроза, в этом государстве своя справедливость, которая способна тягаться с моими устоями и принципами. Это мой личный Карфаген, который я просто обязан уничтожить и стереть все упоминания о нем из человеческой памяти.
     Итак, в первые пять лет я закладываю этап подготовки и изоляции. Информационная блокада. Полное отключение страны от глобального интернета, спутниковой связи. Внешний мир перестает получать любые данные изнутри этого государства. Параллельно этому происходит физическая изоляция. Границы других стран закрываются, дипмиссии отзываются, иностранцы эвакуируются.
     Я создаю надзорный, надгосударственный орган, который не стеснен в ресурсах и занимается только этим проектом.
     Следующий этап: ликвидация и ассимиляция. На него мне понадобиться лет пятнадцать, двадцать. Население Карфагена под предлогами трудовых мобилизаций, получения заграничного образования, лучших условий работы и жизни постепенно вывозится и расселяется мелкими группами по разным странам коалиции. Активно поощряются смешанные браки, запрещается использование родного языка в публичном пространстве. Параллельно уничтожается инфраструктура идентичности. Происходит физическое уничтожение столиц, административных зданий, уникальной архитектуры. На их месте создаются естественные ландшафты, леса, пустыри, или строятся новые города с другой историей. Я разворачиваю политику запрета языка. Уничтожение всех словарей, учебников, литературы. Дети депортированного населения учатся только на языках коалиции.
     Далее – этап коррекции информации. На его реализацию выделю, например, лет тридцать, может сорок. Тут я занимаюсь переписыванием истории. Во всех учебниках, энциклопедиях, научных трудах история региона переписывается. Территория всегда была разделена между соседями или была необитаемой землей.
     Происходит цифровая чистка. Глобальный поиск и удаление всех упоминаний в интернете, базах данных, библиотечных каталогах. Разработка алгоритмов, автоматически выявляющих и цензурирующих любые следы.
     Здесь же работаю с культурой. Из мирового культурного наследия удаляются все упоминания: карты в старых фильмах редактируются, классические книги выпускаются в исправленных изданиях, даже в музейных экспозициях подписи к артефактам меняются.
     Затем приходит время заняться контролем и подавлением памяти. Пятидесяти лет вполне хватит.
     Любые воспоминания о старом государстве объявляются симптомом психического расстройства. Людей, хранящих артефакты или рассказывающих детям старые истории, принудительно лечат.
     Контроль над археологией и наукой. Все археологические работы на бывшей территории ведутся только под контролем надзорного органа. Любые находки, указывающие на исчезнувшую цивилизацию, уничтожаются или объявляются подделками.
     Создается правдоподобная альтернатива. Разрабатывается и внедряется в массовую культуру детальная, но ложная история региона. Например, легенда о вековой экологической катастрофе, сделавшей земли непригодными для жизни, или заверение о том, что на этой территории испокон веков жили полудикие кочевые племена.
     Ну и последний этап – период естественного забвения. Это еще полвека, примерно.
     К этому моменту живых свидетелей не остается. Правда коалиции становится единственной известной реальностью. Процесс завершается.

                                                                                  ***

     Коллинз наконец умолк и устало откинулся на спинку кресла.
     - Как вам моя лекция, Генри? Считаете, подобное возможно?
     Аспирант молчал, все еще продолжая переваривать информацию. Вздохнул наконец. Вопросительно кивнул на кофе-машину и сопровождаемый согласной улыбкой профессора поплелся делать себе кофе.
     - Да. Считаю, вполне возможно, - пробормотал он, - но слишком трудно осуществимо. Слишком.
     Коллинз кивнул:
     - Если содружество не пожалело такие ресурсы для подобного проекта, то представьте масштаб угрозы. Представьте масштаб самого Карфагена. Представьте, насколько сильно Содружество его боялось, чтоб решиться на такое.
     - Проблема в том, что это всего лишь предположения. Конспирология, и не больше. Доказать эту теорию ни у вас, ни у ваших коллег, ни, тем более, у меня не получится никогда. На фоне большинства мы будем выглядеть придурками.
     Профессор отмахнулся и опустил взгляд:
     - Знаю. Я не питаю ложных иллюзий на этот счет. И уж тем более не собираюсь бороться с системой.
     Генри шумно отхлебнул из горячей кружки, повернулся к Коллинзу и устало прислонился к столешнице:
     - Зачем тогда вы решили вывалить на меня весь этот ворох, - усмехнулся он, - просто послали бы, и дело с концом.
     Профессор загадочно пожал плечами:
     - Быть может, я мечтаю возродить Карфаген. Быть может, ищу последователей, - сощурился он, - Я стар. Вы – молоды.
     - Возродить Карфаген… - задумчиво повторил Генри. Усмехнулся, - Неужели вы пытаетесь пробудить во мне революционера?
     - А почему нет? Любое сопротивление начинается с идеи, и с тех, кто пробует продвигать ее в массы. Посмотрите вокруг. Мы живем в атмосфере тотального лицемерия, тотальной несправедливости. Думаете, у нашей борьбы не будет последователей? Взять к примеру эту вашу стандартизацию. Неужели вы считаете, что большинство жителей Содружества устраивает сама идея подобной процедуры?
     Генри поморщился.
     Стандартизация…
     Всегда тяжело возвращаться в реальный мир из плена философских рассуждений.
     Он кивнул:
     - Это дикость, безусловно. Но как по-другому…
     В ответ Коллинз перевел внимание на старую, лежащую на столе открытку. Вцепился взглядом в ее сюжет и легонько постучал по ней пальцем:
     - Вот так, Генри. Вот так…